Неточные совпадения
Я до вечера просидел дома, запершись
в своей
комнате.
Приходил лакей звать меня к княгине, — я велел сказать, что болен.
Я схватил бумаги и поскорее унес их, боясь, чтоб штабс-капитан не раскаялся. Скоро
пришли нам объявить, что через час тронется оказия; я велел закладывать. Штабс-капитан вошел
в комнату в то время, когда я уже надевал шапку; он, казалось, не готовился к отъезду; у него был какой-то принужденный, холодный вид.
— Да уж три раза
приходила. Впервой я ее увидал
в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня,
в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а
в третий раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою,
в комнате; я был один.
Меж тем
комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде. Полицейские ушли, кроме одного, который оставался на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно на лестницу. Зато из внутренних
комнат высыпали чуть не все жильцы г-жи Липпевехзель и сначала было теснились только
в дверях, но потом гурьбой хлынули
в самую
комнату. Катерина Ивановна
пришла в исступление.
— Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как
пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел
в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось.
Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.
Его не пугала, например, трещина потолка
в его спальне: он к ней привык; не
приходило ему тоже
в голову, что вечно спертый воздух
в комнате и постоянное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для здоровья, нежели ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок есть своего рода постепенное самоубийство; но он к этому привык и не пугался.
Хорошо. А отчего, когда Обломов сделался болен, она никого не впускала к нему
в комнату, устлала ее войлоками и коврами, завесила окна и
приходила в ярость — она, такая добрая и кроткая, если Ваня или Маша чуть вскрикнут или громко засмеются?
Приготовь поскорее
комнату для важного гостя, ту, что выклеена желтыми бумажками; к обеду прибавлять не трудись, потому что закусим
в богоугодном заведении у Артемия Филипповича, а вина вели побольше; скажи купцу Абдулину, чтобы
прислал самого лучшего, а не то я перерою весь его погреб.
Так как еще прежде довольно часто случалось, что после обеда я
приходил спать
в ее
комнату, она догадалась, зачем я
пришел, и сказала мне, приподнимаясь с постели...
Дверь скрипнула, и
в комнату вошел дьячок на смену. Этот шум разбудил меня, и первая мысль, которая
пришла мне, была та, что, так как я не плачу и стою на стуле
в позе, не имеющей ничего трогательного, дьячок может принять меня за бесчувственного мальчика, который из шалости или любопытства забрался на стул: я перекрестился, поклонился и заплакал.
Комната была наполнена дворовыми и крестьянами, которые, все
в слезах,
пришли проститься с своей барыней.
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела
в сомнениях о том, всё ли кончено или есть надежда примирения и надо ли ей сейчас уехать или еще раз увидать его. Она ждала его целый день и вечером, уходя
в свою
комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он
придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то, значит, всё конечно, и тогда я решу, что мне делать!..»
— Сейчас
придем! — крикнул Вронский офицеру, заглянувшему
в комнату и звавшему их к полковому командиру.
Он опять зарылся
в свой пуховик, а на другое утро, когда
пришли будить меня, его уж не было
в комнате. Он уехал до зари.
Было около полуночи, когда Клим
пришел домой. У двери
в комнату брата стояли его ботинки, а сам Дмитрий, должно быть, уже спал; он не откликнулся на стук
в дверь, хотя
в комнате его горел огонь, скважина замка пропускала
в сумрак коридора желтенькую ленту света. Климу хотелось есть. Он осторожно заглянул
в столовую, там шагали Марина и Кутузов, плечо
в плечо друг с другом; Марина ходила, скрестив руки на груди, опустя голову, Кутузов, размахивая папиросой у своего лица, говорил вполголоса...
Самгин смотрел, как сквозь темноту на террасе падают светлые капли дождя, и вспоминал роман Мопассана «Наше сердце», — сцену, когда мадам де Бюрн великодушно
пришла ночью
в комнату Мариоля.
Клим Самгин решил не выходить из
комнаты, но горничная, подав кофе, сказала, что сейчас
придут полотеры. Он взял книгу и перешел
в комнату брата. Дмитрия не было, у окна стоял Туробоев
в студенческом сюртуке; барабаня пальцами по стеклу, он смотрел, как лениво вползает
в небо мохнатая туча дыма.
Из окна своей
комнаты Клим видел за крышами угрожающе поднятые
в небо пальцы фабричных труб; они напоминали ему исторические предвидения и пророчества Кутузова, напоминали остролицего рабочего, который по праздникам таинственно, с черной лестницы,
приходил к брату Дмитрию, и тоже таинственную барышню, с лицом татарки, изредка посещавшую брата.
«Нет, все это — не так, не договорено», — решил он и,
придя в свою
комнату, сел писать письмо Лидии. Писал долго, но, прочитав исписанные листки, нашел, что его послание сочинили двое людей, одинаково не похожие на него: один неудачно и грубо вышучивал Лидию, другой жалобно и неумело оправдывал
в чем-то себя.
Домой он
пришел с желанием лечь и уснуть, но
в его
комнате у окна стояла Варвара, выглядывая
в сад из-за косяка.
Раза два
приходила Варвара, холодно здоровалась, вздергивая голову, глядя через плечо Клима, шла
в свою
комнату и отбирала белье для себя.
Нестор Катин носил косоворотку, подпоясанную узеньким ремнем, брюки заправлял за сапоги, волосы стриг
в кружок «à la мужик»; он был похож на мастерового, который хорошо зарабатывает и любит жить весело. Почти каждый вечер к нему
приходили серьезные, задумчивые люди. Климу казалось, что все они очень горды и чем-то обижены. Пили чай, водку, закусывая огурцами, колбасой и маринованными грибами, писатель как-то странно скручивался, развертывался, бегал по
комнате и говорил...
Самгин пытался понять источники иронии фабриканта и не понимал их.
Пришел высокий, чернобородый человек, удалясь
в угол
комнаты вместе с рыжеусым, они начали там шептаться; рыжеусый громко и возмущенно сказал...
Клим тоже ушел, сославшись на усталость и желая наедине обдумать брата. Но,
придя в свою
комнату, он быстро разделся, лег и тотчас уснул.
Она уже явно ревновала его к Сомовой и, когда он
приходил к ней, угощала его чаем не
в столовой, куда могла явиться нахлебница, а
в своей уютненькой
комнате, как бы нарочито приспособленной для рассказов
в духе Мопассана.
В комнате, где работал письмоводитель Прозорова, был устроен буфет, оттуда
приходили приятно возбужденные люди, прожевав закуску, облизав губы, они оживленно вступали
в словесный бой.
— Вчера был веселый, смешной, как всегда. Я
пришла, а там скандалит полиция, не пускают меня. Алины — нет, Макарова — тоже, а я не знаю языка. Растолкала всех, пробилась
в комнату, а он… лежит, и револьвер на полу. О, черт! Побежала за Иноковым, вдруг — ты. Ну, скорее!..
Варвара по вечерам редко бывала дома, но если не уходила она —
приходили к ней. Самгин не чувствовал себя дома даже
в своей рабочей
комнате, куда долетали голоса людей, читавших стихи и прозу. Настоящим, теплым, своим домом он признал
комнату Никоновой. Там тоже были некоторые неудобства; смущал очкастый домохозяин, он, точно поджидая Самгина, торчал на дворе и, встретив его ненавидящим взглядом красных глаз из-под очков, бормотал...
Проснулся он с тяжестью
в голове и смутным воспоминанием о какой-то ошибке, о неосторожности, совершенной вчера.
Комнату наполнял неприятно рассеянный, белесоватый свет солнца, спрятанного
в бескрасочной пустоте за окном.
Пришел Дмитрий, его мокрые, гладко причесанные волосы казались жирно смазанными маслом и уродливо обнажали красноватые глаза, бабье, несколько опухшее лицо. Уже по унылому взгляду его Клим понял, что сейчас он услышит нечто плохонькое.
Самгин сел, пытаясь снять испачканный ботинок и боясь испачкать руки. Это напомнило ему Кутузова. Ботинок упрямо не слезал с ноги, точно прирос к ней.
В комнате сгущался кисловатый запах. Было уже очень поздно, да и не хотелось позвонить, чтоб
пришел слуга, вытер пол. Не хотелось видеть человека, все равно — какого.
Начинало смеркаться, когда
пришел я к комендантскому дому. Виселица со своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом, у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня, отправился про меня доложить и, тотчас же воротившись, ввел меня
в ту
комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною.
В отдыхальне, как мы прозвали
комнату,
в которую нас повели и через которую мы проходили, уже не было никого: сидящие фигуры убрались вон. Там стояли привезенные с нами кресло и четыре стула. Мы тотчас же и расположились на них. А кому недостало, те присутствовали тут же, стоя. Нечего и говорить, что я
пришел в отдыхальню без башмаков: они остались
в приемной зале, куда я должен был сходить за ними. Наконец я положил их
в шляпу, и дело там и осталось.
Наши еще разговаривали с Беном, когда мы
пришли. Зеленый, по обыкновению, залег спать с восьми часов и проснулся только поесть винограду за ужином. Мы поужинали и легли. Здесь было немного
комнат, и те маленькие.
В каждой было по две постели, каждая для двоих.
Мне
пришел на память древний замок и мрачная
комната,
в которой гостил и ночевал какой-нибудь Плантагенет или Стюарт.
Но ему некогда глядеть, смотрит ли кто
в окошко или нет. Он
пришел пасмурен, не
в духе, сдернул со стола скатерть — и вдруг по всей
комнате тихо разлился прозрачно-голубой свет. Только не смешавшиеся волны прежнего бледно-золотого переливались, ныряли, словно
в голубом море, и тянулись слоями, будто на мраморе. Тут поставил он на стол горшок и начал кидать
в него какие-то травы.
Его попросили выйти опять
в «ту
комнату». Митя вышел хмурый от злобы и стараясь ни на кого не глядеть.
В чужом платье он чувствовал себя совсем опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном Борисовичем, лицо которого вдруг зачем-то мелькнуло
в дверях и исчезло. «На ряженого заглянуть
приходил», — подумал Митя. Он уселся на своем прежнем стуле. Мерещилось ему что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не
в своем уме.
— Буду мужем ее,
в супруги удостоюсь, а коль
придет любовник, выйду
в другую
комнату. У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на посылках бегать…
Придут по единой ихней злобе али по своей мнительности
в случае примерно моей болезни, усомнятся и пойдут с нетерпения искать
в комнаты, как вчерашний раз: не прошла ли, дескать, она как-нибудь от них потихоньку.
— Непременно! О, как я кляну себя, что не
приходил раньше, — плача и уже не конфузясь, что плачет, пробормотал Коля.
В эту минуту вдруг словно выскочил из
комнаты штабс-капитан и тотчас затворил за собою дверь. Лицо его было исступленное, губы дрожали. Он стал пред обоими молодыми людьми и вскинул вверх обе руки.
В комнате,
в которой лежал Федор Павлович, никакого особенного беспорядка не заметили, но за ширмами, у кровати его, подняли на полу большой, из толстой бумаги, канцелярских размеров конверт с надписью: «Гостинчик
в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет
прийти», а внизу было приписано, вероятно уже потом, самим Федором Павловичем: «и цыпленочку».
— Не мудрено, Lise, не мудрено… от твоих же капризов и со мной истерика будет, а впрочем, она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна,
в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда
придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли к дому, она вскрикнула и с ней случился припадок, и приказала себя сюда
в свою прежнюю
комнату перевезть…
«Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль не у Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!» И хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила,
в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет на дворе,
придет, бывало, крикнет своим голосочком: «Мамка, где ты?» Только б услыхать-то мне, как он по
комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала!
Но Григорий Васильевич не приходит-с, потому служу им теперь
в комнатах один я-с — так они сами определили с той самой минуты, как начали эту затею с Аграфеной Александровной, а на ночь так и я теперь, по ихнему распоряжению, удаляюсь и ночую во флигеле, с тем чтобы до полночи мне не спать, а дежурить, вставать и двор обходить, и ждать, когда Аграфена Александровна придут-с, так как они вот уже несколько дней ее ждут, словно как помешанные.
Он
пришел в столовую. Тетушки нарядные, доктор и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но
в душе Нехлюдова была буря. Он не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда он догнал ее
в коридоре. Он ни о чем другом не мог думать. Когда она входила
в комнату, он, не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен был делать усилие над собой, чтобы не смотреть на нее.
В небольшой
комнате присяжных было человек десять разного сорта людей. Все только
пришли, и некоторые сидели, другие ходили, разглядывая друг друга и знакомясь. Был один отставной
в мундире, другие
в сюртуках,
в пиджаках, один только был
в поддевке.
Разговоры между ними происходили урывками, при встречах
в коридоре, на балконе, на дворе и иногда
в комнате старой горничной тетушек Матрены Павловны, с которой вместе жила Катюша и
в горенку которой иногда Нехлюдов
приходил пить чай
в прикуску.
Иногда на окно
приходил к ним погреться на солнце, между двумя бутылями наливки, кот Серко; и если Василиса отлучалась из
комнаты, девчонка не могла отказать себе
в удовольствии поиграть с ним, поднималась возня, смех девчонки, игра кота с клубком: тут часто клубок и сам кот летели на пол, иногда опрокидывался и табурет с девчонкой.
Райский с удивлением глядел, особенно когда они
пришли в контору на заводе и когда с полсотни рабочих ввалились
в комнату, с просьбами, объяснениями обступили Тушина.
— Я вам
в самом начале сказала, как заслужить ее: помните? Не наблюдать за мной, оставить
в покое, даже не замечать меня — и я тогда сама
приду в вашу
комнату, назначим часы проводить вместе, читать, гулять… Однако вы ничего не сделали…
Она
пришла в экстаз, не знала, где его посадить, велела подать прекрасный завтрак, холодного шампанского, чокалась с ним и сама цедила по капле
в рот вино, вздыхала, отдувалась, обмахивалась веером. Потом позвала горничную и хвастливо сказала, что она никого не принимает; вошел человек
в комнату, она повторила то же и велела опустить шторы даже
в зале.